В Казанскую
В Казанскую

В Казанскую

03.11.2013

Помню, бежали мы с Любкой, двоюродной сестрой, в Суслово. Пробежать нам надо было километров двенадцать. Вечером на попутке нас подбросили до лесопункта, там мы заночевали у одной доброй женщины. И вот мы рано утром сидели у нее на веранде, ели горячий суп с укропом, и сестра моя все ворчала − и на меня, и на суп с укропом, не ладно было ей все.

А не ладно все было, потому что ей быстрее надо в Суслово, где она жила с матерью, моей теткой, и сестрами. Любка гостила у нас в райцентре, а теперь спешила на Казанскую в свою деревню − там на Казанскую всегда был праздник. 

Любка весь вечер, пока не уснула, ворчала, что если бы я на ее голову не навязалась, то она бы вечером и махнула до Суслова, а со мной ей пришлось в этом лесопункте заночевать, да и теперь − вон уже солнце высоко, а мы тут все суп едим, да еще с укропом.

А скорее надо было в Суслово, потому что там, дома, предстояло еще причесаться, нарядиться, а потом вместе со всеми идти в Старую Рутку. И чем раньше, тем лучше, потому что все самое главное там бывает пораньше.

Насколько я теперь понимаю, Казанская − это был когда-то престольный праздник в Старой Рутке. И туда действительно с раннего утра стекался народ из окрестных деревень, в том числе и из Суслова. С утра в церкви была служба, а после нее на центральной площади села начиналось гулянье. Затем пестрая толпа растекалась малыми ручьями по близлежащим деревням, и уж там праздник шумел до поздней ночи.

Но к тому времени, когда мы с Любкой пробирались на Казанскую с ночевкой в лесопункте, церкви в Старой Рутке уже давно не было. Ее сначала закрыли, потом и вовсе развалили, а на этом месте построили школу.

И вот − церкви нет, стало быть, нет и престола в честь Казанской иконы Божией Матери, незачем, вроде, и идти со всей округи в Старую Рутку. Но вот ведь какое дело − каждый год в Казанскую весь окрестный люд устремлялся на площадь, где когда-то высилась колокольня, и праздничный перезвон был слышен далеко-далеко, созывая на службу честной народ.

Церковь сломали, а праздник одолеть не смогли. За три десятилетия, как площадь обезглавили, много людей сменилось в селе и в округе, большинство уже не помнило, а молодые, и тем более ребятишки, мы, например, с Любкой, вовсе не знали смысла старого праздника, но звонкое, как само лето, золотистое и очень радостное слово «Казанская» веселило и заставляло замирать сердце. Все ждали этого дня, и все к нему готовились. В подпольях бродила брага, девки шили платья. С утра из соседних деревень все шли в Старую Рутку на площадь, где стояли ярмарочные ряды, в разных концах заливались, соперничая, гармошки, а кругом стоял праздничный гомон и в глазах пестрело от нарядных платьев.

Ну, в общем, надо было скорее доедать этот суп и бежать без остановки в деревню Суслово на праздник, о котором старшая моя сестра Люба знала гораздо больше, чем я.

И мы, попрощавшись с доброй хозяйкой, отправились в путь. Это была лесная дорога, по обе стороны которой стояли старые ели, сумрачные и неприветливые. Сразу стало темно, будто и не было теплого солнечного утра; сыро − в низинках стояла вода. Любка убегала вперед, потом останавливалась и ждала меня, отмахиваясь от комаров и ругаясь. Комары нас просто одолели. Они двумя серыми тучами летели за нами и противно зудели, запутываясь в волосах, попадали в рот, лезли за ворот. Я подняла подол платья и закрыла им голову. «Ты что, сдурела? − закричала Любка, − совсем ума нет, ты что так задралась-то!» «А кто меня здесь видит!» − огрызнулась я, продолжая идти сереньким коконом на тонких ножках.

Ворчанием своим Любка меня уже доняла. Я почувствовала, как внутри у меня поднимается что-то противное, «поперечное», как говорила бабушка. И я вообще сняла платье. И побежала впереди Любки, размахивая платьем, как флагом, так что комары бросились врассыпную. «Ненормальная, − причитала бедная моя сестра, − зачем тебя взяла!..»

Так, пререкаясь и борясь с комарами, мы с ней пробежали лес. Солнечная опушка ослепила ярким светом, и тепло ласкового летнего дня обняло наши плечи. Впереди было поле. «Хлеба направо, хлеба налево...» − орала я на бегу, все еще размахивая платьем. «Оде-енься!.. − стонала сзади Любка. «А я не бу-уду, а я не бу-уду!» − пуще прежнего запевала я, вздымая дорожную пыль босыми ногами. «Дура, вдруг сейчас кто-нибудь поедет!» − взывала Любка. «А кто поедет, а кто поедет!..» − вопила я, забегая в густые хлеба. «Ох, дура!..» — стонала Любка сзади.

И тут послышался шум мотора. Машина на этой дороге была большой редкостью. Но она ехала откуда-то в ту сторону, куда мы с Любкой и бежали.

Я, хоть и была на самом пике своего куража, но все же метнулась от машины подальше в поле, пытаясь скрыться в густой ржи. В открытом кузове сидело несколько молодых ребят. Машина притормозила. Из кабины показалось веселое лицо шофера:

− Девчонки, садитесь, подвезу!

Любка постояла в нерешительности, потом махнула рукой, дескать, езжай себе мимо. Парень помедлил еще несколько секунд, потом дал газу, и машина скрылась в облаке пыли.

− Вылезай! − крикнула мне Любка. − Наподавало мне тебя. Сейчас бы ехали на машине, через полчаса уж в Суслове были бы.

− Дак чего ты не поехала? − огрызнулась я, раздвигая колосья.

− Дак куда я с тобой, с голой, в машину-то полезу, там же парни! Дура и дура...

Любка всхлипнула и пошла от меня с таким горьким и презрительным видом, что дальше мне уже не хотелось ни орать, ни махать платьем у нее перед глазами. Я натянула его на себя и стала догонять Любку. Все остатнюю дорогу мы шли с ней молча, не глядя друг на друга.

Солнце перекатило на другую половинку неба, когда мы с ней подошли, наконец, к Суслову, усталые, запыленные и злые. Но пока шли через всю деревню к нашему дому, ощущение праздника охватило нас, и мы развеселились, простив друг другу недавние обиды. Праздник уже растекся по деревням, в Старую Рутку незачем было спешить до вечера − вечером там в клубе будут танцы, а пока... Деревня гуляла. Гармошки заливались в разных концах деревни, из окон доносились нестройные голоса, кое-где столы вынесли прямо во двор и гуляли всем миром.

В доме у тети Мани, Любиной матери, было, как и всюду, шумно, суетно, многолюдно. Сегодня все ее дочери были в сборе, вот и мы с Любкой подоспели. На столе, прикрытые полотенцем, горкой лежали пироги, рыбник, нетронутый еще, источал запах сдобного теста и печеной рыбы. В большом эмалированном блюде зеленела свежим луком окрошка с холодным квасом — бока у блюда даже запотели.

− Иди-ко, умойся, − тетя Маня перехватила мой голодный взгляд на пироги. − Да и вы, девки, давайте-ко, собирайте на стол, хватит ходить туда-сюда. Зоя, погляди, сходи, самовар.

Зоя, самая смирная и послушная из тети-Маниных девчонок, пошла на кухню поглядеть, не готов ли самовар. Валя, самая красивая, стояла у тусклого зеркала и нещадно начесывала волосы. На стульях у стены висели два голубых парчовых платья.  Девки уже сходили в них в Старую Рутку и вечером опять на танцы наденут, а дома переоделись пока.

Посидев за своим столом, мы всей гурьбой отправились через несколько домов к дяде Ване, тети Мани и моего отца брату, к еще одной родне. Там играла гармошка и в кружочке отплясывали русского, вытаптывая пыльную муравку под окном. Частушки сыпались, одна другой хлеще.

Праздник тем временем маленько потяжелел. За столом, накрытым прямо во дворе, уже не было общей компании. Не в силах ни есть, ни пить, гости разбились на группки, и каждая галдела сама по себе.

Прямо по центру сидел в окружении друзей-одногодков соседский парень, красавец-моряк в белой матроске, прибывший как раз к празднику на побывку из Ленинграда. Он о чем-то важно беседовал со своими друзьями, а его отец, маленький, щуплый мужичонка, с любовью и гордостью глядя на сына, все пытался поддержать разговор. Моряк сердито одергивал его. Отец уж был принямши как следует, и обида, несмотря на гордость, ударила старику в голову.

− Вот вы какие нонче, молодежь... − завел он тоненьким голосом, шмыгнув носом. − Вы ведь и отца родного за три рубля продадите...

− Я? Тебя? За три рубля? − отвечал красавец-моряк, − Да я тебя за рубль отдам!

− Эх-м! − вздергивался в ответ мужичонка.

− Да я тебя и за полтинник отдам! − еще пуще сердился отпускник, которому никак не давали поговорить.

− Эх­м! − пыхтел старик, сникая.

− Я бы тебя и за копейку отдал!

− Их­м!.. − тоненько всхлипнул старик.

− Да я тебя и вообще даром отдам, если хочешь знать!

Старик стал еще меньше, из-за стола его чуть видать, смялся весь, зашвыркал носом. А моряк отвернулся и забыл про него, включившись опять в разговор.

− Ты чего, Василий, ревешь, что ли? − сосед справа тыкал старику в бок. В другой руке он держал граненую стопку и искал, с кем бы чокнуться.

− Дак ить, вишь чего Пашка-то мой говорит?.. − всхлипнул старик.

− А чо он говорит-то, я не слыхал?

− Дак ить, говорит, пошел ты на хрен, отец...

− А-а! Чо их и слушать. Не реви, давай лучше выпьем.

И они чокнулись, не спеша выпили, запрокинув головы, дружно выдохнули в кулак, потянулись ложками к окрошке. На этом участке стола воцарился мир. Пашка о чем-то рассказывал другу, ему теперь никто не мешал. Отец слушал своего соседа, забыв про обиду.

За другим концом стола сидел мой двоюродный брат Санька, пиликал на гармошке, без всяких полутонов, нещадно фальшивя. Две тетки, привалившись к обоим его плечам, так, что ему и гармошку не растянуть − он ее дергал только, жалобно подвывали: «Как на кладбище-е Митрофаноськом отец дочку зарезал свою...»

Праздник, между тем, совсем развезло. Вокруг все двигалось медленно и вяло. Мужичонка, которого сын хотел продать за копейку, надсаживался, пытаясь что-то рассказать своему соседу, слова у него не проговаривались.

Дядя Ваня сидел, уронив голову в угрожающей близости от миски с растаявшим холодцом. Время от времени он с трудом подымал голову и произносил: «Все в пор-рядке, ек-макарек!..» И опять ронял чуб почти что в холодец.

Да какой уж тут − в порядке. Жена его, тетя Зина, покачав головой, вышла из-за стола и пошла в дом. Через несколько минут она прошагала с двумя ведрами в хлев — прямая, статная, высоко неся голову, украшенную светлой короной из кос.

Тетя Зина, пройдя еще раз по двору уже с пустыми ведрами, вскоре опять вернулась к столу.

− Иван, − потрясла она мужа за плечо, − пойдем в полог.

− Все в пор-рядке, ек-макарек! − вскинулся он радостно.

− В порядке, в порядке... − вздохнула она тихо, − пойдем, я тебя уложу...

Праздник постепенно сходил на нет. Из-за стола незаметно почти все разбрелись. Санька с девками ушел через дорогу к бане и сидел в холодке на приступках, пиликал на гармошке. Моряк повел отца домой, почти понес его, большой и здоровый, подмышкой, так что тот едва перебирал ногами, вздымая дорожную пыль.

Тетя Зина, уложив мужа, вернулась во двор, бабы помогали ей убирать столы.

Вот и Казанская отошла.

Деревня стихала постепенно, готовая впасть в тяжелый предзакатный сон. И в этот момент на другом конце ее раздался истошный бабий крик. В эту же минуту он оброс другими беспорядочно что-то кричавшими голосами. Тетя Зина застыла с полотенцем в руках, прислушиваясь к зловещему валу сплошного крика, катившемуся с того конца деревни.

− Петро... − прошептала она.

Мы метнулись было со двора.

− Куда! — бабуся перехватила меня у самой калитки. − Хочешь, чтобы и тебе прилетело? Ну-ка, марш в сени!

Я неохотно побрела к сеням, оглядываясь на улицу, по которой потянулся на тот конец деревни народ, еще державшийся к тому времени на ногах.

− Санька, ты осторожнее там! — кричала тетя Зина вслед сыну, который, поставив гармошку на приступки, спешил на шум в конце деревни.

Все знали, что там, в том конце. Это Петро, напившись допьяна, опять гонял свою жену. За что он бил, как напивался, смертным боем свою тихую, худенькую, безответную Валентину, и как он ее еще до сих пор не убил, никто не знал. Но подступиться к Петру в этот момент было нельзя. Он был зверь зверем. Дико рыкая, он носился по деревне с топором в руках, и мужики, бывало, выходили на него с кольями.

На сей раз события развивались чуть иначе. Толпа, которая потекла было на тот конец деревни, почему-то очень быстро повернула назад, расступаясь по обе стороны дороги. Еще через мгновение со страшным ревом сквозь этот живой коридор промчался на мотоцикле Петро, вздымая тучи пыли. Он несся вдоль деревни в густом сером облаке, не разбирая дороги.

Все произошло очень быстро. Мотоцикл с ревом врезался в хлипкий тын, повалил его, въехал в наш двор, со всего маху ударился об угол колодца и отлетел в сторону, яростно вращая колесами. Петро, пропахав лицом пол­двора, замер у соседского плетня.

Все стихло. Толпа потихоньку потянулась к плетню. Петро не шевелился. Он лежал, неловко заломив руку, в спутанных волосах сквозь пыль проступала кровь. Все молчали.

Никто не решался подойти к Петру. Все еще не осознали, что произошло, и что надо делать дальше. Бежать ли в Старую Рутку, к участковому, в медпункт...

И тут с крыльца неспешно спустилась бабуся, подошла к колодцу, зачерпнула ковшом воды из ведра и так же неспешно направилась к Петру. Над толпой пронесся тревожный вздох.

Она наклонилась над Петром, осторожно дотронулась до плеча. «Петро, ты живой?» Он промычал в ответ. «Больно, поди?» В ответ опять раздалось протяжное мычание, слабый рык раненого зверя... «Дай-ко, я помою тебе личико-то...»

Бабуся достала из фартука платок, плеснула себе из ковша в ладошку, помяла, смачивая, платок и осторожно приложила его к окровавленной щеке. «Сейчас, сейчас, — приговаривала она, омывая пыль и кровь с его лица. — Сейчас полегче будет. Попить не хочешь ли?»

Петро опять замычал протяжно, подтянул под себя ноги, с трудом встал на четвереньки и ткнулся бабусе в подол. Он стоял на четвереньках и ревел. Люди расходились, возмущенно гомоня.

День клонился к вечеру.

Улица опять запылила − стадо возвращалось с выпаса.

Не помню, куда делся Петр с нашего двора, умытый и утешенный бабусей. Сам ли он убрел, или за ним кто пришел из его родни. Не помню, потому что ничего такого больше не было − ни шуму, ничего.

Помню, что под вечер стало совсем грустно. Праздник отошел. Да и был ли? Куда мы бежали с Любкой? Куда торопились? Целая вечность промелькнула с того тихого утра, когда мы сидели на веранде и торопливо хлебали супчик с укропом, предвкушая радость праздничного дня, замирая от одного упоминания звонкого, солнечного, как само лето, слова — «Казанская»!

Может, правда, надо было пораньше, побыстрее в Старую Рутку, может, там она была, Казанская?..

Ночь покрыла деревню темным звездным небом. Девки ушли в Старую Рутку на танцы. Меня не взяли. Бабуся помогала тете Мане управиться со скотиной. Я ходила за ними из хлева в сени, из сеней во двор. Потом мы полезли с бабусей на сеновал. Она тяжело опустилась на постель, сняла с головы плат, распустила седую косичку. Слипающимися от усталости глазами я смотрела, как она медленно расчесывает волосы гребенкой, потом туго сплетает косичку, свивает ее на затылке в моточек, закалывает гребенкой конец и опять аккуратно повязывает белый платок. Тяжело укладывается рядом со мной, крестится и тихонько шепчет: «Богородице деворадуйся...»

− Бабуся, а что такое − деворадуйся? — спрашиваю я.

−  Дева, радуйся  −  так Царицу Небесную хвалят, величают. Дева, радуйся, Господь с Тобою. Ангел ей так провозгласил.

Как красиво, подумалось мне. Я хотела дальше расспросить про ангела, но сон меня увлекал уже куда-то, а надо было спросить главное.

− Бабуся, а Казанская − это что? Ведь праздник − это он, а называется Казанская, почему? А не Казанский?

− Казанская − икона такая есть Богородицы, Царицы Небесной. Она русским много помогала от врагов, вот и праздник в честь нее.

− Какая у тебя в уголке?

− Да, и у меня в уголке... Спи... − сонным голосом ответила бабуся.

Сквозь сомкнутые веки всплыл передо мной темный лик Богородицы с бабушкиного святого уголка. Она ласково и печально смотрела на нас с бабусей. В честь нее праздник-то, Богородицы Казанской. Русским помогала от врагов. Вот мы теперь радуемся и празднуем. А она смотрит...

У меня в памяти вдруг явилось поле, по которому я бегу почти голая с платьем, как с флагом, Любку дразню... Нехорошо. Богородицын праздник, а я... Дальше проплыл моряк, торгующий маленького щуплого своего отца... Дядя Ваня, склонивший голову над холодцом... Петро, плачущий в коленях у бабуси... И над всем этим — печальный лик Богородицы, Казанской.

«Нехорошо­о­о­о...» − проплыла в голове тягучая мысль, и сон унес меня куда-то.

Светлана Гончарова

Иллюстрация – картина Ю.П. Кугача «В праздник (В выходной день)», 1949 г.

 


Как помочь нашему проекту?

Если вам нравится наша работа, мы будем благодарны вашим пожертвованиям. Они позволят нам развиваться и запускать новые проекты в рамках портала "Приходы". Взносы можно перечислять несколькими способами:

Yandex money Яндекс-деньги: 41001232468041
Webmoney money Webmoney: R287462773558
Банковская карта
       4261 0126 7191 6030

Также можно перечислить на реквизиты:

Автономная некоммерческая организация «Делай благо»
Свидетельство о регистрации юридического лица №1137799022778 от 16 декабря 2013 года
ИНН – 7718749261
КПП – 771801001
ОГРН 1137799022778
р/с №40703810002860000006
в ОАО «Альфа-Банк» (ИНН 7728168971 ОГРН 1027700067328 БИК 044525593 корреспондентский счет №30101810200000000593 в ОПЕРУ МОСКВА)
Адрес: 107553 Москва, ул. Б. Черкизовская д.17
Тел. (499) 161-81-82,  (499) 161-20-25

В переводе указать "пожертвование на уставную деятельность".

Если при совершении перевода вы укажите свои имена, они будут поминаться в храме пророка Илии в Черкизове.