RSS

При поддержке Управления делами Московской Патриархии

Профессор Дуся

05.06.2018

3446698786745.jpg

Если бы современные прихожанки среднего возраста и старше захотели бы написать свои автобиографии, в них, скорее всего, появилась бы фраза: «Пришла к вере в 90-е годы». Это и понятно – не зря же ту пору сейчас принято называть временем духовного возрождения. Но пути-дороги, которые привели к церковному порогу, у всех разные, десятилетия (а порой бо́льшая часть жизни) у многих оказываются сложным, важным, но именно предисловием – предисловием к жизни в Церкви, куда доносится благоухание вечности. О таком «предисловии» написала несколько лет назад в своем очерке «Евдокия» Татьяна Абрамова.

 

Совсем старенькой стала тетя Дуся – «профессор», как называет ее наш отец Анатолий, физик-ядерщик, кандидат физико-математических наук, необыкновенный эрудит с энциклопедическим запасом знаний, мудрости и доброты. Два класса украинской сельской школы недалеко от Киева закончила наша тетя Дуся почти восемьдесят лет назад, но профессором ее называют не с насмешкой, а с любовью и уважением за щедрое и любящее сердце, за натруженные, не знающие отдыха руки, за прямоту и бесхитростность души, за женское милосердие и сострадание ко всем, с кем пересеклась ее нелегкая судьба в долгой, полной испытаний жизни.

Сиротинка, мечтающая о матери, грязная, голодная маленькая Дуся даже представить не могла, как ей придется лихо с молодой мачехой, которую привез отец из соседней деревни. Привез, а сам отправился на заработки в город, оставив малышку один на один с властной, жесткой женщиной, никогда не знавшей материнства. Для нее эта полупрозрачная от голода девочка была обузой, лишним ртом в голодные тридцатые годы, поэтому била она малышку за все: за кусок хлеба, который изнемогающая от недоедания девочка отломила от припрятанной мачехой булки, за вязанки хвороста, которые Дуся на своих детских плечиках, искривленных на всю дальнейшую жизнь от тяжестей, приносила не так быстро, как наказывала мачеха. Била так, что соседи ходили жаловаться в сельсовет, пытаясь помочь девчушку, но все повторялось сначала, как только уходила очередная комиссия.

Приезжал с заработков отец, выслушивал сердобольных сельчан, темнея лицом, наотмашь бил жену за все, что та творила. И для маленькой Дуси наступали другие времена: мачеха наливала в корыто воды, отмывала грязное тельце, с остервенением шоркала ноги в цыпках, и на глазах малышка из замурзанной замарашки превращалась в красивую синеглазую девочку с воздушными льняными волосами, разомлевшую от заботы и горячей воды. Но вскоре отец уезжал, и все повторялось сначала: голод, крики, удары и шлепки, от которых невозможно было убежать, спастись, спрятаться.

Уйдет на фронт и не вернется с войны отец, последней весточкой о нем станет мятая похоронка, принесенная в маленькую хатку в деревне Семигорье Богуславского района Киевской области хмурой почтальоншей, которую ждали и со страхом, и с надеждой. Что приносила она в дом, узнавали быстро все сельчане: бабий вой, разрывавший тишину сельца, был главной приметой непоправимой беды, пришедшей в дом: значит, где-то в боях за Родину сложил свою голову ее чоловик (муж – укр.), оставив молодую вдову и кучу ребятишек. И весть о том, что еще жив муж, сын, брат, отец, что где-то многострадальную землю освобождает от ворога, тоже скорой ласточкой разносилась по округе. Радоваться боялись, понимая, что каждый день под пулями, под черной косой смерти их родные, что каждая минута может стать последней для солдата, идущего по окровавленной войной земле.

Двенадцать лет исполнилось Дусе, когда мачеха отправила ее на заработки в город. Маленькая домработница впервые увидела белые простыни. Только увидела, и мечта о них, белоснежных, накрахмаленных, хрустящих сразу же поглотила детское воображение. Как хотелось жить в таком же просторном доме, где сахар просто стоит на столе, а пышная перина покрыта свежей снежно-белой простынкой, кровать украшена кружевным подзором, подушки высятся, отражаясь в изгибах никелированных спинок. Постепенно девочка привыкала к городскому житью, хозяева были довольны неприхотливой, чистоплотной, ловкой работницей, платили исправно. Заработок Дуся везла мачехе – постаревшей, подобревшей, но всегда сдержанной на ласку и доброе слово.

Шло время, и Дуся устроилась на работу на сельскохозяйственную станцию, где молодую синеглазую красивую работницу и приметил Николай Подопригора, дипломированный специалист, пришедший на работу по направлению по окончании учебы. Дуся не сразу приняла ухаживания агронома: образованный, не пара ей, так казалось девушке, да и девчата уж очень засматриваются на него. Кругом столько красивых молодых женщин, что трудно поверить, что он выбрал именно тебя, полюбит искренне тебя, ждет вечерами после работы на проходной только тебя. Не приученная к ласке и любви Дуся долго избегала Николая, но как-то постепенно привыкла к его вниманию, заботе, мягкой настойчивости. А потом была целина, куда направили мужа по комсомольской путевке, совхозы, молодые веселые соседи, дружбу с которыми Дуся сохранит на многие годы.

В доме были достаток, чистота и, конечно же, белые накрахмаленные простыни, вышитые Дусей рушники. Вкусные украинские борщи и вареники соперничали по достоинству в казахским бесбармаком, немецкими штруделями, корейскими острыми заправками – народ кругом был многонациональный, шумный, гостеприимный. Все ходили друг к другу в гости, пели народные русские, украинские, казахские песни, целинные частушки и песни из кинофильмов, которые по вечерам смотрели в сельском клубе.

Менялись времена, закончилась целинная эпопея – решили перебраться в центр России. Старшие дети еще раньше устроили свою жизнь, уехали, потому что с работой в Казахстане стало сложнее. Выбрали Николай и Евдокия небольшой поселок Ворсино в Калужской области, граничащей с Московской. Специалисты в процветающий совхоз требовались, Николая назначили агрономом, младший сын Саша, отслуживший в армии, устроился трактористом. Заработок хороший, дом благоустроенный, земля рядышком – все радовало, кроме психологической обстановки на работе: привыкший к власти, находившийся уже в преклонном возрасте директор совхоза не стеснялся в выражениях, если был не в настроении, вел себя, как ему было удобно, не считаясь с мнением и чувством собственного достоинства подчиненных. И все терпели: кому-то это не доставляло проблем в силу необидчивого характера, кому-то потому, что все специалисты, да и рабочие совхоза были в достатке, обеспечены таким жильем, какое в городах не все имели, работницы ферм все получали вне очереди в наступившее время повального дефицита, дети ходили в детский сад «Сказка», сказочный по тем временам: с бассейном, подогревающимися полами, прекрасным питанием с соками, разнообразным меню, интересными развивающими занятиями, а платили за это раз в месяц практически символические деньги – всем обеспечивал совхоз... Достаток в семье тоже был за счет совхоза, как и лагерь труда и отдыха для детей с домиками в лесу, премиями ученикам за хорошую работу, бесплатными путевками по всему Советскому Союзу.

Николай тяжело переживал каждый негативный всплеск начальника. Попал в больницу, пришлось уйти с должности, что еще больше подорвало здоровье привыкшего с молодости к работе человека. Вышла замуж Танечка, уехал с молодой женой Коля, с родителями остался младший Саша – всегда веселый, уважительный, заботливый, да и на работе в почете: на комсомольские слеты, в бюро райкома, в актив совхоза охотно выбирали открытого бесхитростного парнишку.

Но незаметно подступала беда: умер Николай, начались перестроечный разброд в совхозе, безденежье; основной валютой для людей стали самогон и выдаваемая по талонам водка, которыми все расплачивались за пахоту огородов, служащих единственным подспорьем обобранному реформами народу. Вместе с другими молодыми трактористами стал пить Саша, не умевший резко отказать, отойти от коллектива, пьяного уже к обеду. Женился по любви, две замечательные девчоночки подрастали в семье, а счастье куда-то уходило, рвалась ниточка доверия и согласия, соединившая его с женой когда-то в молодую красивую пару. Дуся не вмешивалась, но сердце холодело от боли, когда она видела, как вздрагивают плечи сына от едва сдерживаемого крика душевной боли, скрываемой от матери после ухода Надежды.

В доме стало не просто пусто – звенящая тоска по внучкам, по их смеху, ласке, веселому щебетанью после школы захлестнула Евдокию. Казалось, не будет просвета от тревоги за сына, не будет выхода из тьмы отчаяния, от одиночества двух оставленных людей.

Евдокия устроилась в столовую совхоза и как-то случайно разговорилась с Улианией, живущей недалеко от школы, женщиной своеобразной, странной, живущей в каком-то другом мире, непонятном многим в селе. Она ездила в Пафнутьев-Боровский монастырь, не стесняясь, крестилась в присутствии посторонних людей, ходила в платке, что считалось каким-то нелепым предрассудком для еще нестарых женщин. Но тяга к Богу, внезапно с какой-то непреодолимой силой проявившаяся в душе Евдокии, вела ее в деревянный домишко с маленьким иконостасом, украшенным самодельными бумажными цветами, со свечами, воткнутыми в стаканчики с крупой. Улиания учила ее молиться, диктовала ей неведомые раньше псалмы и кондаки, а потом отвезла на службу в монастырь.

Загадочность и таинственная сила литургии поразили Евдокию, в душе проснулось что-то давно рожденное в ее сердце и только теперь получившее выход, душа рвалась к Богу, к Свету, к неведомому миру святых. Не было молитвословов, и Евдокия заучивала молитвы, переписанные из улианиной тетрадки неровным, почти детским почерком. Изменилось все: ушли неизбывная боль за сына и обида на сноху, мир обрел другие краски, хотелось приласкать каждого, кто встречался ей на пути. Она не заметила, как из жизни ушло все плохое, что мучило, страшило, не давало покоя, незаметно отошли хронические болезни. Хотелось только одного – оставаться под Божьим покровом, надежным, вечным.

Появились другие подруги: голубоглазая Ирма, прошедшая ад трудовых лагерей, прожившая трудную жизнь, но не потерявшая самого главного – любви к Богу, спасающей ее в бесчеловечные сороковые в ссылке, не потерявшая и любви к людям. Рядом с ней всегда была сестра Линда, тихая, застенчивая, бесконечно добрая и доверчивая.

Каждое воскресенье женщины проводили в монастыре, возвращались домой часто пешком, проходя километров десять, но всегда радостные и успокоенные. Душа Евдокии, и до того беззлобная и открытая, словно осветилась другим, неведомым раньше светом, расцвела, успокоилась, обрела мудрость, объясняющую все, что происходило в ее жизни.

Позже в Ворсино в бывшем здании церковно-приходской школы, а потом интерната был открыт храм. Первыми из ворсинцев пришли Евдокия, Ирма, Мария Александровна Погорецкая, Галина Павловна Попова, Анна Свободина. Потянулся народ, пришли молодые учителя, за ними потянулись дети.

Пожилой батюшка, бывший физик-ядерщик, с дочерью Лидой, Марина и Вадим Никоновы – все с маленькими детьми, Глафира Стефановна Нечаева с мужем Николаем, Галина Серафимовна, молодые обнинцы, вслед за батюшкой приехавшие в Ворсино, - так собиралась новая семья единомышленников, разных по возрасту, жизненному опыту, уровню образования и воспитания, но объединенные одной верой и любовью к Богу.

Вера без дел мертва. И Евдокия стала трудиться во славу Божью. Как говорит староста прихода Марина, «у нас одна привилегия – трудиться в храме». И этой привилегией бескорыстия пользовались и пользуются все: и батюшка, живущий на пенсию, и певчие, и казначей, и кассиры, и моющие и прибирающие в храме. Евдокия пекла просфоры, готовила воскресные обеды, незабываемо вкусные даже в постные дни – что-то делало их необыкновенными, такие невозможно было приготовить дома.

Натруженные руки Евдокии умеют все, и все делается с радостью и любовью. Все прислушиваются к ее советам, ее бесхитростность и правдивость притягивает людей разного возраста, и каждого она жалеет, каждому старается помочь, каждого стремится понять и оправдать.

Казалось, физически невозможно сделать все, что делала Евдокия. За все бралась одной из первых: мыла, готовила, носила кирпичи, сажала деревья, успевая при этом содержать свой дом и сад в таком порядке, что молодым не под силу было. А на занятиях воскресной школы она не просто вникала в каждое слово великого христианского учения, но, пропуская через душу свою, умеет так точно и метко выделить главное, что батюшка, выпускник МГУ, прочитавший не одну гору книг, ласково глядя на седую прихожанку, говорит: «Профессор!»

Желание Евдокии не просто узнать Вечную Истину, но и самой познать необъятный Божий мир вело ее и театры, и в музеи, в трудные, но радостные паломнические поездки и походы. Молодые посмеивались, глядя на восхищение Евдокии увиденным в Эрмитаже. Усталая от впечатлений, позолоты, красоты, тетя Дуся, покачивая головой, говорила: «Я раньше думала, чего они все в этот "Лармитаж" рвутся, а теперь поняла, что тот, кто "Лармитажа" не видал, тот и жизни не видал». И это «лармитаж», как и «тудоем» – «судоем», произносимые тетей Дусей при необходимости выбрать дорогу домой после службы и трудов в храме, стали цитатой, точно обозначающей, что речь идет о Евдокии.

Исполнилась ее мечта: поклониться Гробу Господню, пусть в самом преклонном возрасте, но побывать на Святой Земле. И епархиальная медаль праведного Лаврентия Калужского стала не просто наградой за ее труды, но знаком Божьей любви за терпение и любовь, выстраданные сохраненные в течение всей ее непростой жизни.

Евдокия не просто интересуется всем, что составляет суть жизни, красота Божьего мира отражается в ее голубых, несмотря на возраст, красивых глазах. Любовь не старит, любовь, если она есть в душе, светится в каждом человеке, затмевая морщинки и седину, так же, как и зло нельзя скрыть под самым искусным макияжем – оно выглянет через глаза, через «зеркало души», по меткому выражению классика, смутит, взволнует, насторожит любую душу.

Помянник Евдокии, который она просит во время родительских суббот читать уже состарившихся учительниц, ровесниц ее старшего сына, выполняющих послушание за свечным ящиком, выведен неровным почерком. Имена часто написаны не так, как положено по нормам орфографии и чистописания, но в них отражена долгая и недолгая жизнь тех, кто на протяжении восьмидесяти лет хоть как-то соприкоснулся с душой Евдокии. Здесь и убиенные во время войны родные и неродные люди, и мачеха, и соседи, и те, за кого молиться некому – почти целая тетрадь, вмещающая в себя желание помочь им и там, в вечности, послать поминальную весточку тем, кто давно ушел, почти ничего после себя не оставив, кроме памяти в сердце женщины, не получившей в детстве ни духовного, ни просто семейного воспитания и образования, ни ласки, ни любви, но сумевшей все это вместить в себя, взрастить в себе, передать детям, внукам, правнукам, всем тем, с кем свела ее долгая, тяжелая, но освещенная любовью жизнь.

Татьяна АБРАМОВА

Очерк «Евдокия» цитируется по публикации
витебской газеты «Наше Православие»

Поделитесь этой новостью с друзьями! Нажмите на кнопки соцсетей ниже ↓